Богатые и бедные.

[Волгарь]

угу...а подружка может завидовать лишним сантиметрам в росте...как быть? всех одноростить? ужЫс.

Дык, рецептик-то давно известен и описан!

В 2081 году все люди, наконец, обрели равенство, и это не было пресловутое равенство перед богом или перед законом - люди стали равны друг другу во всем. Не было больше слишком умных или вызывающе красивых. Никто больше не превосходил соседа ловкостью или силой. Все дело было в 211, 212 и 213-ых поправках к конституции, которые узаконили равенство, а также в неусыпной бдительности агентов Главного Уравнителя Соединенных Штатов.
Однако, не стоило бы обольщаться, и в обществе поголовного равенства не все было безоблачно. Например, было довольно трудно привыкнуть к тому, что апрель больше не был весенним месяцем, некоторых это просто сводило с ума. Так получилось, что именно в этот злополучный месяц агенты Главного Уравнителя и забрали четырнадцатилетнего Гаррисона Бержерона у его родителей Джорджа и Хейзел Бержерон.
Что там ни говори, а это было основанием для огорчения. Впрочем, часто вспоминать о сыне Джордж и Хейзел были не в состоянии. Умственные способности Хейзел в точности соответствовали среднему уровню, а это означало, что когда ей требовалось как следует задуматься, у нее в голове как будто что-то обрывалось. Джордж, в принципе, мог бы порассуждать, поскольку его умственные способности оказались выше установленного максимума, но на этот случай у него в ухе постоянно болтался крошечный радиокомпенсатор - таков уж был закон. Этот радиокомпенсатор был настроен на волну правительственного передатчика, который через каждые 20 секунд вгонял в головы тех, кто соображал лучше других, шумы и помехи. По замыслу это должно было помешать Джорджу и подобным ему умникам извлекать выгоду с помощью своих мозгов, лишая их незаслуженного преимущества над другими людьми.
Джордж и Хейзел уставились в телевизор. По щеке Хейзел скатилась слезинка, но что ее вызвало, вспомнить она никак не могла.
По телевизору показывали балерин, исполнявших какой-то танец.
В голове у Джорджа завыло. Мысли его тотчас разбежались, как мелкие хулиганы при виде полицейского.
- Хорошо они станцевали танец, получилось красиво, - сказала Хейзел.
- Что? - переспросил Джордж.
- Я тебе сказала про этот танец. Красиво получилось, - повторила Хейзел.
- Да уж, - согласился Джордж.
Он попытался сосредоточиться на экране. Конечно, никому бы и в голову не пришло сказать, что балерины были уж очень хороши - закон был соблюден, они ни в чем не превосходили других людей. На всякий случай зрители были защищены от грациозных жестов или вызывающей красоты - балерины были обвешаны мешками с дробью, а их лица скрывались под масками. Так что никто не мог почувствовать себя неполноценным уродом.
У Джорджа в голове промелькнуло, что уравнивание, пожалуй, не стоило распространять на танцоров и танцовщиц, но тут его настиг очередной шумовой удар, принятый радиокомпенсатором, и мысли его тотчас разлетелись.
Джордж поморщился. Две из восьми балерин на экране тоже.
Хейзел это заметила. Ее умственные способности в компенсаторе не нуждались, и поэтому ее постоянно разбирало любопытство.
- А сейчас на что это было похоже? - спросила она у мужа.
- Такое впечатление, что кто-то трахнул молотком по молочной бутылке, и она разлетелась вдребезги, - ответил Джордж.
- Вот уж здорово, наверное, каждый раз слышать новые звуки, - с явной завистью сказала Хейзел. - Никогда не заскучаешь.
- Еще бы, - подтвердил Джордж.
- Если бы Главным Уравнителем была я, то кое-что бы изменила, - сказала Хейзел, которая, надо признать, даже внешне была очень похожа на Главного Уравнителя - женщину по имени Диана Мун Глемперс. - Будь я на месте Дианы Мун Глемперс, - продолжала она, - то по воскресеньям бы передавала только колокольный звон. Этим бы я поддерживала религиозность.
- Но тогда бы я, пожалуй, смог думать, - возразил Джордж.
- Я бы передавала его очень громко, вот все и решилось бы, - предложила Хейзел. - Это не проблема. Думаю, из меня бы получился неплохой Главный Уравнитель.
- Как и из любого другого.
- Уж мне ли не знать, что такое норма.
- Конечно, - кивнул Джордж. Из тумана, заполнявшего его голову, выплыл образ сына, Гаррисона, который сидел в тюрьме как раз за то, что терпеть не мог придерживаться каких-нибудь норм. Но тут в ухе у Джорджа прогремел двадцатипушечный залп, и мысль оборвалась.

(с) Курт Воннегут